My psychoanalyst thinks I'm perfectly right.
I won't say the Lord's Prayer.
I have mystical visions and cosmic vibrations.

— Allen Ginsberg, America

Память нетрезвого ума — невероятный водоворот, отделяющий зерна от плевел и прячущий и то, и другое в непроглядной взвеси. Таким образом любую жизнь можно свести к простым “родился, жил, умер”, только вопрос это не убирает. Хороший, главный вопрос.

А как он жил?

“Правильно”, ответил бы Коди, пока еще рядом с его именем можно было увидеть почтительное The Rev. “Честно” — когда был освобожден от должности, с которой перестал справляться. “Как-то по-дурацки” — когда лежал в канаве в обнимку с чудом не пострадавшим велосипедом и смотрел вверх, на кусочек неба, который его плывущий взгляд зачерпывал полукругом, имитируя вращение созданной Богом Вселенной.

Коди Холлидей родился здесь, в Тонтоне. Его семья не вышла из денег, пусть и владела собственным домом в центре города; родители зарабатывали ручным трудом: отец-автомеханик брал в нагрузку заказы по электрике, мать специализировалась на всем живом и зеленом. Почему его самого увело в сторону фундаментальной философии, никто так и не понял.

Или же каждый из них игнорировал реальность Бриджуотерского треугольника как мог.

После школы Коди отправляется в северную часть штата, заканчивает семинарию в Бостоне, затем идет на должность капеллана в армии США. Служба в Ираке тянется вечность. Религиозные видения проступают белыми пятнами на фоне слишком ярких событий и тут же меркнут в сравнении с ними. В конце концов, что такого необычного в видениях на войне?

Он возвращается в Тонтон только в 2011 году.

Память нетрезвого ума — огромная мозаика, фрагменты которой слишком сложно разглядеть по отдельности. Отец Холлидей — для кого-то Отец Коди — получает приход в церкви Святой Марии. Годы спустя хоронит родителей. Живет. Старается игнорировать активизировавшиеся видения — на этот раз красочнее, чем реальность, и (некомфортно) библейски точные.

После эпидемии COVID-19 они становятся хуже.

Лес. Адские гончие. Коди не говорит об этом ни с кем, просто не находит слов. Видения гонят его из родной церкви в яму страха. И в Тонтоне снова что-то происходит — всегда происходило? А жизнь перестает выглядеть гротескно кривой только когда он смотрит на нее через призму бутылочного дна.

Но закладывать за колоратку и делать вид, что все в порядке, это слишком тяжелая ноша для его совести.

Так как же он жил?

Правильно. Честно. Как-то по-дурацки.

И, пожалуй, так дальше жить просто нельзя.